Ольга ЛЕПЕШИНСКАЯ: "Я сказала Берии: если мой муж виноват — наказывайте, не виноват — выпускайте"

Десять лет легендарная балерина, звезда советского балета Ольга Васильевна Лепешинская не давала интервью. Исключение она сделала лишь для "Известий"… — Я была полностью преданной комсомолкой. При мне так как не было возможности сказать о том, что отечественный род дворянский.

Я этого слышать не желала! Единственный из моих дворянских родственников, которого я признавала, был мой дедушка. По причине того, что в собственном имении он открыл школу для крестьянских детей.

Для меня это был "дедушка прокоммунистического направления"… Козловский разрешил мне понять, что, в случае если тебе все легко дается, это еще не означает, что у тебя в профессии все прекрасно. Напротив, ты обязана пройти через все трудности, прочувствовать их

Десять лет легендарная балерина, звезда советского балета Ольга Васильевна Лепешинская не давала интервью. Исключение она сделала лишь для "Известий". С Ольгой ЛЕПЕШИНСКОЙ встретился обозреватель "Известий" Артур СОЛОМОНОВ.

Фотографии известной балерины

У меня орденов штук двенадцать, думается, — мне их легко некуда вывешивать

— Ольга Васильевна, из-за чего родители именовали вас Лешей?

— Мои мама с папой желали мальчика. А родилась девочка. Нянечка принесла меня к маме и сообщила: "Посмотрите, какие конкретно у нее глаза!" Мама взглянуть на меня и была удовлетворена (смеется).

Самые ранние собственные годы я провела в Киеве. В то время, когда началась революция, все отечественные родственники бежали через Киев в Константинополь и по всему свету.

В то время, когда я поступила в балетную школу, у меня были неприятности для того, чтобы делать фуэте. Я не забываю, как мама приходила в отечественную школу в шесть часов, в то время, когда она закрывалась, и говорила с ключником Кузьмой. Кузьма курил папиросы. Мама приносила ему "Казбек" — взяточничество — он был в восхищении, открывал зал, и я, забрав все книжки, каковые необходимы были на завтра (а я обучалась прилично, у меня были все пятерки, в особенности прекрасно знала математику)…

Так вот, брала все книжки и, простите, конфеты "Мишка", натягивала балетные ботинки, рисовала мелом громадной круг и делала фуэте. Я вылетала в сторону по окончании шести фуэте. Позже вылетела по окончании восьми.

А позже, на спор, — шестьдесят четыре. Но это по глупости лишь возможно.

А воспитывал меня папа, он возил меня в Архангельское, Абрамцево, Шереметьево, Коломну — во все известные места Подмосковья, говорил историю этих мест. Он возил меня в Ленинград, показывал дворцы, что были выстроены при царях, растолковывая, из-за чего они сохранены и из-за чего их нужно беречь.

Меня папа воспитывал на Пушкине. И по сей день перед сном я в обязательном порядке просматриваю этого поэта — не хорошо засыпаю сейчас. А вдруг просыпаюсь в пять утра — также просматриваю Пушкина. Я весьма обожала Исию, известного японского поэта, обожала Фирдоуси, Саади.

В то время, когда меня ругали — из-за чего я не просматриваю Евтушенко, Вознесенского, я постоянно отвечала необычными двустишиями. К примеру: "Вот стрекоза. Она летает день и ночь. Она ищет собственную тень". Страно!

Либо: "Вот сакура расцвела. Она с коня согнала и князя-гордеца". Разве в этом нет социальной подоплеки? Непременно. Вот были такие поразительные, до исторического материализма появившиеся поэты.

Любовь к литературе мне привил отец.

Он у меня был необычный, ничего не опасался: имеется фотография советского времени, где у него царский орден на груди. А у меня орденов штук двенадцать, думается, — мне их легко некуда вывешивать (смеется). Меня наградили в весьма юном возрасте орденом "Символ Почета".

В то время, когда мы были на гастролях во Львове, меня с автобуса вследствие этого снял милиционер. Считал, что я одела чужой орден на платье. А мама мне прикрепила данный орден, по причине того, что на платье была дырочка от брошки.

И в то время, когда заметил служитель порядка девчонку невысокого роста с орденом на груди, он меня снял и повел разбираться в отделение…

— Поведайте, прошу вас, о том, как вы в тридцатых годах стали учавствовать в кремлевских концертах.

— В то время, когда я кончила школу, мне чуть исполнилось семнадцать. Обо мне писали, что "Лепешинская танцевала во всех кремлевских концертах". И вправду, Сталин ко мне прекрасно относился. Стол артистов стоял ближе всего к тому коридору, через что проходил на концерт Сталин. Он постоянно шёл один, а за ним шло все политбюро. Весьма эргономичную строили сцену — танцевалось в том месте весьма легко — в конце Георгиевского зала.

Параллельно сцене стоял стол, за которым сидело политбюро, а в центре постоянно сидел Сталин. А все остальные столы находились перпендикулярно "главному" — до самого финиша Георгиевского зала. С прекрасной едой!

Это имело огромное значение в те достаточно голодные годы.

Я первой в отечественной дворянской семье начала читать "Комсомольскую правду"

— Но однако я была полностью преданной комсомолкой.

При мне так как не было возможности сказать о том, что отечественный род дворянский. Я этого слышать не желала! Единственный из моих дворянских родственников, которого я признавала, был мой дедушка.

По причине того, что в собственном имении он открыл школу для крестьянских детей. Для меня это был "дедушка прокоммунистического направления" (смеется).

Так как я, думается, первой в отечественной семье начала читать "Комсомольскую правду". А было мне девять лет. Моя сестра была весьма занятым человеком, и я ей просматривала статьи из данной газеты.

не забываю — двадцать пятый год, и я просматриваю ей вслух заметки из "Комсомольской правды"!

Я не забываю, как мама на последний выпускной концерт, где я игралась произведение Дюссека на два рояля с моим педагогом Еленой Поповой (я была хорошей пианисткой), из заветного какого-либо ящичка дотянулась кружево, дабы надеть его на мой белый воротничок. Это кружево принадлежало одной из моих бабушек. Я устроила грандиозный скандал!

Объявила, что это "кружево принадлежало классу угнетателей!" (смеется). Такие вещи, само собой разумеется, возможно было сказать лишь в юные годы.

— Как вы на данный момент смотрите на эту проблему?

— Неприятности таковой для меня не существует. В то время, когда арестовали сестру моего папы, полностью кристальной чистоты человека, — я не имела возможности больше оставаться столь преданной совершенствам партии. Я, само собой разумеется, не сожгла собственный партийный билет, не спускала его в канализацию — он и сейчас лежит у меня в столе.

Он — часть моего прошлого, это так как все было, и было большое количество хорошего.

Но на этом моя партийная деятельность кончилась. Я стала легко балериной. По окончании ареста тети Шуры я прекратила верить во все эти лозунги.

Она не имела возможности совершить никакой неточности, дабы сесть в тюрьму.

И весьма на меня повлиял арест жены Молотова, Полины Семеновны Жемчужиной. Мы познакомились с ней на приеме в Кремле в честь Восьмого марта, на котором я определила всех жен отечественных партийных деятелей. Про жену Ворошилова, Екатерину Давыдовну, говорили, что она весьма строга, жестка, рекомендовали "держаться от нее подальше". А она была прекрасной, культурной дамой!

Она ко мне отнеслась замечательно, посадила с собой рядом, сказала, что необходимо обучаться, что кроме того, что должны трудиться ноги, голова также должна быть "в деле".

А супруга Молотова занялась моим воспитанием. Она возила меня по детским зданиям. И солидную часть собственного жалованья — Уланова и я приобретали шесть тысяч, тогда это были солидные деньги — я отдавала в эти дома.

И всю собственную жизнь я помогаю людям. Вот сравнительно не так давно восьмимесячный ребятенок терял зрение, нужна была операция — как не дать деньги?

Арест Полины Семеновны был для меня катастрофой. Она пришла в колонию с язвой желудка. А возвратилась — излечившись!

Она мыла кухню, полы, стирала белье.

И позже, через много лет, в то время, когда Молотов был послом в Монголии, Громадный театр приехал на гастроли в Китай. Полина Семеновна стала причиной меня весточкой, и я приехала в Монголию. В том месте был мелкий балетный кружок, и педагог Соколов учил монгольских ребятишек балету. Мне было на что взглянуть.

Было нужно кроме того делать какие-то замечания, каковые неизменно педагог требует. Но сделала я это деликатнейшим образом, лишь через "прекрасно".

Я так желала танцевать, что меня иногда держали за платье, дабы я раньше времени не выскочила на сцену!

— Кроме жены Молотова, кто на вас оказал такое же сильное влияние?

— Это, кроме Полины Семеновны и моего отца, Иван Семенович Козловский. Мама моя, кстати, его весьма обожала, так что еще до знакомства с ним я к нему какое-то отношение имела (смеется). Он видел все мои пьесы.

Я танцевала… ну как вам сообщить — ни при каких обстоятельствах не лучше Улановой, ни при каких обстоятельствах не лучше Семеновой, само собой разумеется, значительно хуже, но я Лепешинская. Какая имеется — такая имеется. Имело возможность мое выполнение не нравиться, но я, действительно, владела природной техникой.

Единственное, что обладало мною на спектаклях, — это радость танца.

Я так как так желала танцевать, что в балете "Дон Кихот" меня иногда держали за платье, дабы я раньше времени не выскочила на сцену! По причине того, что звучала такая музыка… ну не имела возможности я находиться на месте.

Так вот, в один раз Козловский сообщил слова, ставшие для меня крайне важными. Козловский забрал меня за руку, отвел в четвертую кулису и сообщил: "Техника — это не все. Владеть ею нужно в обязательном порядке. Но если вы не ощущаете лирическое направление в музыке, грош вам цена. Вы должны выучить "Умирающего лебедя".

И я танцевала полностью "Умирающего лебедя". Не хорошо! Это не мое. Но данный опыт мне очень многое дал.

Я прочувствовала этого лебедя, как он умирает от раны, и я прожила последние мгновения этого существа, впредь до того момента, в то время, когда кровь течет все медленнее, медленнее и останавливается.

Козловский разрешил мне понять, что, в случае если тебе все легко дается, это еще не означает, что у тебя в профессии все прекрасно. Напротив, ты обязана пройти через все трудности, прочувствовать их.

Козловский был религиозным человеком. И в то время, когда он меня в один раз задал вопрос, верю ли я в Всевышнего, я ответила ему словами Улановой: "Мой Всевышний — во мне". Меня не обучили молиться, и ни к чему мне делать вид, что я верующая в общепринятом смысле этого слова. У меня имеется Библия. И по сей день я существенно легче ее принимаю.

Раньше, как комсомолец, я это отвергала по большому счету!

Я была помощником главы всего, что лишь возможно

— Ольга Васильевна, вы продолжительное время были помощником главы Комитета советских дам…

— Вы понимаете, я, думается, была помощником главы всего, что лишь возможно (смеется). Борис Ефимов, отечественный превосходный живописец, с которым мы весьма в далеком прошлом дружны (ему сто четыре года, кстати), именует меня "замша". Мы с Ефимовым постоянно открываем бал в ЦДРИ. И, мне думается, он самый юный из всех.

Ефимов официально есть моим кавалером — на всех балах (смеется). Имеется кроме того фотография, где он меня держит в балетной помощи.

Центральный дом работников искусств ордена Дружбы народов, что я управляю, весьма мне дорог. на данный момент, не обращая внимания на то что я обезноженная, что надежды на выздоровление практически нет, я руковожу отечественным домом. Через столько лет война отозвалась на моих ногах — они отказались ходить.

Мне так как приходилось танцевать в пуантах на сырой почва… А ведь мои ноги — это моя голова (смеется). Но я не опускаю крылышки.

Надежда на то, что я смогу ходить, остается. Опасаюсь, что в случае если я уйду — то это строение, данный лакомый кусок для многих, вовсе у нас отберут.

Глава горадминистрации давал слово нам его отремонтировать — он и обязан был это сделать, потому, что это монумент древней архитектуры. не забываю, как в один раз мы на отечественные посиделки в ЦДРИ пригласили Юрия Лужкова — он был раскован, мил, открыт! Всех нас обаял.

Я попросила денег у главы горадминистрации, дабы отремонтировать отечественный дом. Так как со ступеней этого дома сошел в вечность Станиславский. Одного этого для ремонта достаточно, мне думается, не считая того, что у нас три, а иногда и четыре мероприятия в сутки!

Молодежь делает пьесы, планируют филателисты, люди по заинтересованностям. Всю творческую работу превосходно ведет у нас Энгелиса Георгиевна Погорелова. И того, что глава горадминистрации до сих пор собственного обещания не выполнил, я ему не забуду обиду.

А посоветовал нам идею — создать таковой дом — Луначарский. Мы были молодыми и игрались в доме Луначарских. Мы в его квартире устраивали пьесы. С антресолью делали какие-то совсем немыслимые вещи! Так как фантазия в те годы была существенно выше, чем на данный момент (смеется).

И он посоветовал: "А из-за чего вам, людям различных профессий, не собраться в одном месте?" И мы схватились за эту идею.

Наискосок от "Елисеевского" стояла фигура как бы в балетной позе: две ручки были подняты наверх. Илья Эренбург в "Буре" написал, что это стою я

— Поведайте, прошу вас, о ваших концертах, каковые проходили сперва на фронте, а позже — во всех высвобожденных государствах.

— Я была безусловно влюблена в комсомол. Так как я — полностью продукт советской власти. Это была превосходная пора.

По причине того, что мы были весьма увлечены — не идеей "Пролетарии всех государств, соединяйтесь!", об этом мы думали меньше всего.

В то время, когда начались беспокойства перед войной, мы мыли полы в метро, провожали эшелоны. И вот на этом и погорела ваша покорная слуга. Из-за чего?

Когда началась война, я бросила балетные ботинки за шкаф, заявила, что танцевать не буду. Лишь на войну! (Смеется.)

И мы вдвоем, две комсомолки — Мара Дамаева и я, пошли в райком потребовать, дабы нас отправили на фронт. И весьма дорогой полковник Гавриил Тарасович Василенко сообщил: само собой разумеется, вы правы, но сперва вы должны пройти направления сестер милосердия. (Кстати, в конце войны я его встретила уже генералом в Баден-Бадене.) Он нас направил в клинику превосходного доктора Петра Герцена. Мы пришли в эту клинику.

Нас привели в челюстной отдел. В том месте пребывали больные, у которых не было половины лица. И я не помню, как я сделала шаги назад из данной помещения, дабы уже за дверью упасть в обморок.

Я осознала, что сестры милосердия из меня не окажется, нужно отдавать собственные силы фронту по-второму. А у нас в Доме работников искусств были этажи, где лежали пострадавшие. Мы первенствовали из тех, кто начал собирать бригады, идущие на фронт.

В то время на доме № 17, наискосок от "Елисеевского" магазина на Тверской, стояла фигура как бы в балетной позе: две ручки были подняты наверх. Илья Эренбург в "Буре" написал, что это стою я. А мой партнер по Громадному театру Михаил Габович руководил тогда точкой ПВХО — организацией, которая, кстати, пребывала на крыше небезызвестной вам газеты — "Известия". И по окончании бомбардировок из различных районов Москвы звонили Габовичу и задавали вопросы: "Лепешинская жива?".

И как-то, в то время, когда уходил один из эшелонов на фронт, мы провожали своих друзей, держали пламенные речи, говорили искренне. И внезапно я слышу голос паренька, что был секретарем комсомольской организации тормозного завода: "Слушай, товарищ Лепешинская, ты бы лучше станцевала". В этот самый момент я осознала, что обязана делать то, что могу: танцевать! И я тут же, перед отходом эшелона, станцевала!

И я так много, так продолжительно танцевала, как ни в одном балете: русская, казачок, цыганочка, лезгинка…

Я не забываю отечественный первый концерт — в первой половине 40-ых годов двадцатого века в полуразрушенной церкви под Можайском. Принимали участие Кругликова, Журавлев, Барсова, Преображенский, Михайлов, я. Всего три часа от Москвы мы добирались до линии фронта!

Одна сторона купола отвалилась. Пол настелили в полчаса. И Максим Михайлов сообщил: "Я был дьяконом, и вот меня снова вернули в церковь". Я танцевала не в пачке, по причине того, что как-то Сталин сообщил: "Для чего пачка? Пачка — это что-то официальное. Лучше платьице".

И я танцевала в хитоне. А также имеется снимки, где я в хитоне танцую в "Дон Кихот". Это, казалось бы, святотатство.

Но раз Сталин сообщил — я танцевала в хитоне.

Шел 1941 год. Я хоть и давала концерты для отправляющихся на фронт и для отечественных раненых, но не желала сидеть в тылу. Весьма тянуло меня на фронт- не сражаться, а помогать тем, чем могу. И чтобы меня разрешили войти на фронт, Иван Семенович Козловский дал весточку Сталину прося отпустить меня и его.

И он нас отпустил.

И в телогрейке, в каких-то немыслимых сапогах явилась я в Громадный театр. Напугала всех — сделали вывод, что пробрался неприятель

— Бригада у нас собралась превосходная. Мы пели и танцевали, думается, по всей Европе. Где лишь не были: ноги уходили в почву, в песок, чуть ли не в мазут — не забываю, около места, где я танцевала, было целое озеро мазута.

Жалко, я не сохранила те ботинки, в которых танцевала для армейских: они были тёмного цвета.

Но, не обращая внимания на то, что была война, я вспоминаю это время весело. Не смотря на то, что были весьма ужасные моменты: мы ехали на фронт, а навстречу нам, спасаясь от нацистов, шли, ехали, впрягаясь в телеги, люди. Большое количество людей.

Дамы, дети, старики везли на телегах какой-то скарб, одеяла, чуть-чуть еды. Видела истерзанные тела по краям дороги, людей живых, но таких покалеченных, что наблюдать на них было страшно, в кюветах — искореженные танки, автомобили.

Но бросче не забываю я не эти ужасные вещи, не этих изгнанных из собственных сёл людей (о которых лишь отыщешь в памяти — сходу слезы на глазах появляются), а не забываю я голубое небо, броское солнце, зеленые тополя, открытый борт грузовика — и на нем стоит Козловский и поет. И как поет! Так, как будто бы около бархатные кресла, позолоченные яруса и бра, большой потолок — словом, как словно бы на сцене Громадного театра.

А полумертвые колонны людей — эти страшные образы я также не забываю, но вспоминаю чаще это небо, тополя и поющего на грузовике Козловского.

А позже мы отправились в Харьков, что тогда второй раз перешел в руки Красной Армии. Всем руководил будущий маршал Георгий Жуков. Он пригласил нас в собственный бункер.

Само собой разумеется, он осознавал и отечественное желание сражаться, и желание быть нужными, но накормить он считал нужным прежде всего. (Смеется.) Жуков видел, что мы изнемогали от голода. Нас угостили отличным украинским борщом.

А в то время, когда кончился обед, Козловский спел только что показавшуюся "Чёрную ночь" Богословского. И в первый раз люди заметили на лице Жукова — а у него было как будто бы высеченное из какого-либо дорогого металла лицо — слезы. Это было неординарное чувство. Люди, каковые окружали Жукова много лет, видели это в первый раз. В то время, когда Козловский закончил петь, Жуков его расцеловал.

Георгий Константинович не покинул нас в Харькове, по причине того, что вражеская артиллерия обстреливала город. Жуков нас послал в воинскую часть, которая дислоцировалась под Харьковом. И первые отечественные выступления начались в данной части, а позже…

Где лишь нам не строили сцену! в один раз мы танцевали кроме того на балюстраде военного госпиталя. На каменных плитах. Мне лишь в первой половине 40-ых годов XX века удалось приехать в Москву, дабы поменять ботинки.

А я так как брала двенадцать пар туфель! И все они преобразовывались в атласные розовые тряпочки. Они были камешками просверлены, поскольку они танцевали на земле, на песке.

Причем левый туфель был более потрепан — вспомните Пушкина: "Стоит Истомина, она, одной ногой касаясь пола, другою медлительно кружит". А дальше: "Стремительной ножкой ножку бьет". Вот именно этим перемещением заканчивается известное адажио второго акта "Лебединого озера".

В то время, когда пришла победа, мы были за армией — Австрия, позже Румыния, Венгрия, Болгария, Югославия. Последней была Польша. В то время, когда мы приехали в Варшаву, в том месте никого не было.

Дома уничтожены, ни одного человека. И внезапно в Сутки Победы появились тысячные толпы людей. Как они показались — из-под почвы?

Но все они пришли наблюдать концерт.

Я тогда трижды танцевала — по причине того, что один зритель уходил, и приходил второй. Зрители плакали. Оттого, что они смогут взглянуть артистов Громадного театра в Варшаве, которая только что была высвобождена от немцев. И мы, артисты, плакали также. И в тот самый вечер мне пришла весточка: "Срочно возвращайтесь в Москву — для вас делаю "Золушку".

Балетмейстер Захаров".

И в телогрейке, в каких-то немыслимых сапогах явилась я в Громадный театр. Напугала всех — сделали вывод, что пробрался неприятель. (Смеется.) И в то время, когда я открыла дверь гримерной, заметила в нашей комнате Уланову. Я чуть не упала в обморок.

Отечественные с Улановой гримировальные столики находились рядом. А по таланту мы отстояли друг от друга на километры

— О чем вы говорили? Так как вы не виделись пара лет.

— Сообщили друг другу: "Здравствуйте!", и я села за собственный стол и начала вытаскивать от беспокойства что-то из тумбочки.

У меня так как собраны все статьи об Улановой. С ней рядом никто не имел возможности находиться. Лишь отечественные гримировальные столики находились рядом. А по таланту мы отстояли друг от друга на километры.

Рядом с ней имела возможность подняться лишь Семенова, которая в текущем году, в девяносто пять лет, ушла из театра, где последнее время преподавала.

Мужа Семеновой Сталин послал послом в Турцию. И она блистательно станцевала в Париже Жизель со известным французским танцором Сержем Лифарем в Гранд-опера. Мне говорил об этом сам Лифарь, в то время, когда угощал меня обедом чуть ли не на десятом этаже Эйфелевой башни.

Оказывается, он выходил кланяться один, потому, что не желал дробить аплодисменты с Семеновой. Позже выходила она — и раздавался гром оваций.

Кстати, Уланова говорила мне о том, как в первый раз заметила Семенову. Уланова так как в молодости обучалась у собственной мамы — Романовой и лишь последние два школьных года обучалась у Вагановой. Тогда было тяжелое время, и в зале было весьма холодно. Отапливала помещение лишь одна буржуйка. в один раз открылась дверь, и вошла Семенова. Все мгновенно прекратили заниматься, только встретились с ней в хитоне: ее точеную фигурку, мелкую головку, прекрасной красоты ноги.

Они не могли дальше трудиться, завороженно ее рассматривали. Позже Семенова подключилась к работе в общем классе.

Мне нравится, как отечественный президент идет по красной дорожке. Нравится, как сидит — руками не размахивает

В то время, когда отечественный класс заканчивал в первой половине 30-ых годов двадцатого века школу, директор Громадного театра Малиновская осознала, что чего-то столичной балетной школе не достаточно. А в Москве не хватало в первую очередь техники балетной, базы баз. Москва славилась собственными опытами. С позиций продвижения балетного мастерства вперед данный город сделал неоценимый вклад. Но — техника! И вот Малиновская приглашает шесть лучших педагогов из Мариинки — Гердт, Леонтьеву, Кожухову, Чекрыгина, Монахова, Гончарова, дабы учить нас, москвичей.

И я — продукт слияния мариинской и столичной школ.

— Опасались приезда преподавателей из Санкт-Петербурга?

— Весьма опасались! В тридцать первом мы об этом определили, в тридцать втором нас уже учили представители Мариинки. И мы, восемь человек, выпускались балетом "Щелкунчик".

Это великое достижение отечественного директора Малиновской — необычной дамы, из когорты ветхих коммунистов.

А позже наступил тридцать седьмой год — год ужасный. Люди умирали сотнями. Чистка всей интеллигенции.

Это было плохо: уходили лучшие люди. Но мы, молодежь, этого не знали.

Тогда пять человек — Миша Фихтенгольц, Буся Гольдштейн, Роза Тамаркина, Марина Козолупова и я — в первый раз были представлены к ордену "Символ Почета".

— В тридцать седьмом году вас и приняли в комсомол?

— Да. Но, понимаете, в комсомол так как принимали не всех.

— Как вы на данный момент относитесь к тем статьям, в которых вы в тридцатые и сороковые годы писали хорошие слова про партию, про Сталина, про советскую радостную судьбу?

— Вы понимаете, партия в Громадном театре складывалась из тех людей, каковые принимали участие в жизни театра. У нас, в парткоме Громадного, не было случайных людей — государственныхы служащих, клерков. У нас были только те люди, что составляли коллектив Громадного театра.

И вся отечественная партийная организация была сильным кулачком, что помогал нам донести до самых вершин власти отечественные неприятности. Я, если вы разрешите, перейду к последнему времени. Вот в "Известиях" опубликовали интервью президента Путина. какое количество было вопросов президенту! И ни одного — об мастерстве!

Ни одного!

Кстати, отечественный президент мне нравится не только вследствие того что он умен, что он ведет государство по пути, по которому, мне думается, оно должно идти. Он мне нравится кроме того тем, как он идет по красной дорожке. Как прекрасно он ощущает, как нужно идти! Как он сидит — он ни при каких обстоятельствах не размахивает руками.

Казалось бы, пустяк, и сказать об этом не нужно, но для меня это довольно много значит.

— В библиотеке СТД имеется целая папка газетных вырезок, вам посвященная, где собраны заметки о вас и ваши статьи с 1937 года.

— Что вы? Это поразительно.

— В том месте писали, что вы в танце придерживались драматической линии, имели возможность, танцуя, обрисовать темперамент.

— Легко для меня делали весьма хорошие пьесы. Прекрасные пьесы! К примеру, на "Мирандолину" пришел Немирович-Данченко и сообщил: "Бросайте балет, и я вас устрою в театр".

Он, само собой разумеется, пошутил, но мне это было весьма приятно.

— Я нечасто хожу в балет, но подмечаю, что танцоры довольно часто оказывают помощь себе "лицом" создать темперамент — делают какие-то мины, изображают восхищение, гнев, другие эмоции.

— Мне думается, это ерунда. Ничего не нужно придумывать — не нужно играться лицом в танце. Мимика лица должна быть минимальной, и она обязана исходить из балетмейстерского прочтения и замысла сценариста этого плана.

В этих пределах — возможно. А намерено показывать лицом — вот я радуюсь либо горюю — это, с моей точки зрения, чепуха.

Я танцевала с тремя переломами

— в один раз, в то время, когда я танцевала в "Красном маке", сестра моя сидела во втором последовательности. И внезапно раздался треск, что кроме того она услышала. Она сделала вывод, что лопнула стелька балетного туфля. Я танцевала со ужасной болью. Мне необходимо было докончить первый акт "Красного мака". Я, практически ничего не соображая, залезаю в носилки (на мое счастье, кули на сцену выносили носилки), помахиваю ручкой на прощание и лишь в кулисе теряю сознание.

Позже меня везли на "скорой помощи", кругом — на Театральной площади — песни, танцы (так как были ноябрьские праздничные дни), а машина отечественная едет в поликлинику на улице Грановского. И в то время, когда меня достали из-под рентгена, по запаху валерьянки я осознала, что дела мои нехороши. И вправду, выяснилось — три перелома. Я танцевала с тремя переломами! Сейчас перед телевизором сидела балерина Стручкова и наблюдала трансляцию "Красного мака". Она была запасной — на случай, в случае если со мной что-то произойдёт.

Но, думала она, что может с Лепешинской произойти? По моему лицу она осознала: что-то стряслось. И немедля выехала в театр.

На полчаса задержали перерыв, ее одели, загримировали, и она заканчивала "Красный мак" вместо меня.

— В "Красном маке" вы танцевали одну партию с Улановой. Она не имела возможности вас заменить?

— Меня постоянно спрашивали (я считала, что и вы меня также спросите): "Как получалось, что вы с великой, очень способной Улановой танцевали одинаковые партии — в "Красном маке", "Золушке", "Бронзовом наезднике". в один раз об этом задали вопрос Уланову. Она весьма мило, как она это умела, развела руками и сообщила: "Мы такие различные!" В этих словах — ее разум.

Она была весьма умна, и не только по-балетному.

Мне уже столько лет, а я так быстро не забываю один ее жест, в то время, когда она заметила Ромео: она взглянула ему в лицо первый раз, прижала руку к сердцу, а вторую подняла к небу. И я уже больше пятидесяти лет не забываю данный жест во всех подробностях!

Берия сообщил: "До меня доходят слухи, что вы не доверяете советской власти"

— Ольга Васильевна, по окончании ареста близкого вам человека, жены Молотова, вы пережили еще один арест — вашего мужа.

— Мой супруг трудился в МГБ — так начало называться НКВД. Он помог всей отечественной семье, в то время, когда началась война, в то время, когда нас переправляли в сверхтяжелых условиях. Я его вспоминаю с весьма хорошим эмоцией.

Он был во всем добропорядочен.

Практически сразу после того, как его арестовали, за мной приехал в три часа ночи человек в огромной папахе и военной форме. Попросил меня одеться. Я скоро оделась. не забываю, что мы проехали Садовую, улицу Качалова и заехали в дом Берии. Зашли.

Библиотека, огромные шкафы с книгами, часы громадные. Берия почему-то ходил позади меня, я видела лишь его отражение в стеклах шкафа. Увидела, как сверкало его пенсне в этом стекле. Он сперва сказал о чем-то элитарном, задавал светские вопросы наподобие: "Как танцуете в Громадном театре, довольны ли?" А позже внезапно сообщил: "До меня доходят слухи, что вы не доверяете советской власти.

Вы думаете, что мы вашего мужа арестовали несправедливо". Вот тут я обернулась к нему, оперлась на стол (по причине того, что, если бы не оперлась, возможно, упала бы) и сообщила: "Лаврентий Павлович, вы коммунист, и я коммунист. Позволяйте говорить как коммунисты: в случае если мой супруг виноват — наказывайте.

Не виноват — производите". И меньше чем через год он его выпустил. И супруг мой погиб собственной смертью, его не расстреляли…

Жизнь так как не идет по прямой линии, она движется такими зигзагами, что тебе иногда делается страшно.

И он был таким благородным человеком, что, в то время, когда вышел из заключения, не возвратился ко мне, опасаясь сломать мою карьеру. Я так как танцевала первые партии в Громадном театре. С его стороны было весьма благородно.

В то время, когда он умирал, я пришла проститься с ним. Он попросил у меня прощения, в случае если в чем-то виноват, и я попросила прощения у него.

— Не забывайте вашу последнюю встречу со Сталиным?

Это было на приеме. Был концерт: Барсова, Давыдова, я, кто-то еще — не помню. Он показывал нам фильм "Волга-Волга".

Он данный фильм весьма обожал, и за Ильинского все монологи повторял. И эти монологи были полностью верны. Я повторяла все монологи за Орлову, но позже замолчала, дабы внимательней его слушать. Мы были в него все влюблены.

Он мог быть и весьма милым, и весьма хорошим, но, возможно, это . По причине того, что по натуре он был нехорошей человек — мстительный и не добрый. Да и то, что он сделал со страной, — этого история ему не забудет обиду.

Он не знал, что я — Лепешинская, а я не знала, что он — генерал Антонов

— Наступил пятьдесят шестой год. не забываю, как я вышла из гостиницы "Советская", где был прием. Шел ливень. А автомобили из Громадного театра нет. Я была в платьице — дрожала как осиновый лист, был сильный, пронизывающий ветер.

Рядом стоял генерал. И он, будучи хорошо воспитанным человеком, задал вопрос: "У вас нет автомобили?" Я говорю: "Нет". И он внес предложение подвезти меня до дома. В то время, когда он посадил меня в машину, я его рассмотрела. Он был страно прекрасным человеком — сложен прекрасно, и лицо прекрасное. Я сделала вывод, что мне необходимо ехать на дачу.

Он меня вез в том направлении мин. сорок, и я внезапно отыскала в памяти, что мне необходимо в обязательном порядке быть дома сейчас. И я попросила подвезти меня до дома! Так что у нас было время познакомиться и поболтать (Смеется). Так случилось отечественное знакомство. Он не знал, что я — Лепешинская, а я не знала, что он — генерал Антонов.

А по окончании войны он стал главой Генштаба армий Варшавского Контракта. Скоро мы поженились.

Он был необычным человеком, знал французский язык, обожал музыку. В то время, когда он на даче трудился, мы негромко включали Шопена либо Рахманинова — его любимых композиторов. По окончании его смерти я не сумела себя вынудить танцевать. И я сделала вывод, что этого не нужно делать.

И покинула сцену. Жизнь утратила каждый суть. Но ничего не делать было еще тяжелее.

И как-то моя сестра отыскала в памяти, что в один раз за обедом он сказал, что, дескать, уже пора уходить на пенсию — и ему пора, и мне пора. "Я буду писать книжку, а ты — учить детей и взрослых!" Так и вышло.

К сожалению, лишь около семи лет длилась отечественная с ним жизнь. У него тромб попал в сердце. А у врача не хватило смелости разрезать сердце.

Опасался он, ответственность была громадная — делать такую важную операцию генералу Антонову.

Тогда у меня было не хорошо со зрением. В то время, когда его хоронили — его положили в кремлевской стенке — было через чур жарко. И я утратила зрение совсем. Видела лишь тёмное солнце, и последнее — как Брежнев вынул из кармана платок.

И все — темнота. Приятели моего мужа повезли меня к себе. Я пролежала месяц.

Зрение медленно-медленно возвращалось.

Кстати, Майя Плисецкая в собственной книжке написала про моих двух мужей! Из-за чего в собственной книжке она поведала про моих мужей? (Смеется). Это весьма забавно. Она просто знала, кто они, как их кличут, и где помогали, и исходя из этого решила написать. К тому же она подмечает в том месте, что у меня маленькие руки. Но это не совсем так, по причине того, что в то время, когда принимают в балетную школу, то измеряют сантиметром.

Но я прекрасно делаю, как пишет она, "рыбку" — балетное перемещение с партнером.

Воображаете мой кошмар, в то время, когда на сцену вышли и начали танцевать восемь "лепешинских"

Но возвращаюсь к моей истории. В то время, когда я мало поправилась, меня послали в Италию. Начальница тамошней Академии танца определила об этом, разыскала меня: "Прошу вас, заберите хоть один класс, поучите отечественных детей хоть самую малость!" И я, будучи полуслепой, забрала восемь девочек. Талантливые девочки, а одна была легко весьма одаренной.

И в середине года был экзамен. Вы воображаете мой кошмар, в то время, когда на сцену вышли и начали танцевать восемь "лепешинских". Моя манера, мой книксен — все мое!

Я пришла в таковой кошмар! Это был прекрасный урок для меня, что индивидуальности учеников ни при каких обстоятельствах нельзя лишать. Пускай она будет неправильной с позиций чистой хорошей школы. И позже я учила балерин в Германии, Швеции, Норвегии, Египте — впредь до Мальты.

И везде я пробовала не гасить индивидуальность учениц собственных, а наоборот, поддерживать.

В то время, когда я возвратилась к себе из Италии, пришло письмо от Вальтера Файзельштайна прося оказать помощь в Берлине с делами "Комише опер". Мне позвонила отечественный министр Фурцева — наилучший министр культуры, которого я знала. (Кроме культурного Петра Демичева). Она была в курсе всех дел — литературы, живописи, балета, она приходила к нам, зная, кто на данный момент лучший. Я пережила за восемьдесят лет всех министров культуры, но она была лучшей. Так вот, она меня к себе позвала и попросила согласиться на его просьбу организовать балет, потому, что данный человек перешел из берлинского сектора ФРГ в ГДР и возглавил в том месте театр "Комише опер".

И я, зная, что в том месте имеется хороший балетный педагог Том Шиллинг, согласилась и приехала в Берлин.

И мы вдвоем с Шиллингом начали набирать труппу. Я ходила по улицам и отбирала ноги! Видела успешные ноги — хватала этого несчастного и тащила к нам! (Смеется).

И так была собрана весьма хорошая балетная труппа. К сожалению, на данный момент в том месте все изменилось.

Я желала приколоть орден к бедру

— Среди ваших орденов имеется филиппинский.

— Какой-то кроме того с лентой! в один раз, в то время, когда мы праздновали в Кремле сутки Восьмого марта, необходимо было надеть все ордена. Где положено, они не уместились, я желала приколоть один к бедру, но сделала вывод, что орден на бедре — это все же через чур (Смеется). Но собственные четыре лауреатских ордена я ношу.

В то время, когда прихожу на серьёзные встречи, на вечера, я их надеваю.

Я поведаю вам, как взяла первую собственную Сталинскую премию: в то время, когда Сталин прочёл имена кандидатов на премию — Файер, третий человек и Уланова, — он зачеркнул одну из фамилий, не будем говорить какую, и синим карандашом написал мою. Так я была среди первых лауреатов Сталинской премии.

А в то время, когда меня представил к званию Герой cоцтруда, супруг сидел в колонии. И Гейдар Алиев, что управлял мастерством в Политбюро, вычеркнул меня. Так я и не стала Храбрецом труда.

Семенова и Уланова стали, а я — нет.

— Как вы взяли значок "Ворошиловский стрелок"?

— Я взяла данный значок вместе с Барсовой. Лежа выбивали десятку. А стоя выбить десятку не получилось у нас с Валерией Владимировной.

— Вы дружили с Раневской?

— Да. Она была солнышком у нас. В то время, когда она приходила к нам в дом, все сходу садились около нее, и начинались шутки, умные речи. не забываю, в один раз я шла от метро "Смоленская" и упала на оба колена. И внезапно я начала поразительно смеяться.

А вдруг я начинаю смеяться, то остановить меня тяжело! А навстречу шел юный человек. Смеялась я оттого, что отыскала в памяти, как Раневская говорила, что в один раз она на улице упала на оба колена, не смогла встать, заметила молодого человека, протянула к нему руки и закричала: "Юный человек!

Поднимите меня! заслуженый артистки на улице не валяются!"

Она сказала: "Я ощущаю себя ветхой пальмой на вокзале, которая никому не нужна, а выкинуть жалко". в один раз мы совершили собственный отпуск в Барвихе, встретившись в том месте случайно. И, нужно сообщить, это был самый радостный отпуск за долгие годы, самый увлекательный. Она говорила, как они в один раз вместе с Качаловым гуляли в парке Барвихи, в утреннем тумане. И внезапно Качалов остановился — ему почудился голос сверху. Фаина Георгиевна также остановилась, сделав вывод, что Качалов сошел с ума.

Но он был уверен, что слышит какую-то песнь более чем. А в то время, когда рассвело, она посмотрела назад назад и заметила, что на фонаре сидит монтер и вкручивает лампочку, напевая какую-то песенку.

"Роберт Стуруа не имел права оказаться в Громадном"

— Головкину разрешили в одной из газет облить грязью с ног до головы — и коррупция, и взяточничество, ну чего в том месте лишь не было! Я желала сразу же ответить, но, возможно, на данный момент это более уместно, по причине того, что она совсем сравнительно не так давно погибла. Она была умная и целеустремленная дама, довольно много сделавшая для балета.

Вот сообщите мне, как бы поступили вы, если бы к вам, как к начальнику балетной школы, пришел министр культуры, привел собственную дочь за руку и попросил бы взглянуть, хороша ли она поступить в первоначальный класс, поскольку весьма желает танцевать? Что бы сделали вы? И вы бы приняли, и я бы приняла. Коррупция, говорят.

А без этих взаимоотношений шагу ступить нереально в нашей жизни. Похоже ли это на коррупцию?

И я весьма в далеком прошлом желала сообщить о Владимире Васильеве. Запрещено Васильеву было давать орден IV степени "За заслуги перед Отечеством"! Запрещено! Кто эти люди, каковые решают, кому какую приз давать?

Кто они — люди из наградного отдела в Министерстве культуры, каковые дали Васильеву, что выше всяких призов, орден IV степени? Васильев утвердил в Громадном театре настоящий мужской танец. Убрал всю эту, как на данный момент говорят, "голубизну", которая у нас была.

Он обновил отечественное красивое мастерство мужского танца.

Он желал сделать Громадный театр современным театром. Ставил Бежара — весьма гениального модерниста. И Васильева сняли за то, что он разрешил себе, будучи художественным руководителем Громадного, забрать курс на модернизацию. Так как Третьяковскую галерею не трогают, Эрмитаж не трогают — выставки современных живописцев, но главную экспозицию не уничтожают.

Но, даже в том случае, если Васильев совершил ошибку, умалять его талант, если не гений, запрещено!

Наталье Дудинской также дали IV степень — она и погибла! Она приехала на собственный юбилей, совсем не хворала, и на сцене выяснила, что взяла орден IV степени. Пришла к себе — и погибла. Честолюбивая? Да. Не хорошо.

Но мы все честолюбивы. А Васильев — молодец, держится. Он и по сей день уверен в том, что Большой не должен существовать по тем же правилам, что Третьяковская галерея. Он не прав. Громадный театр должен быть незыблем.

И, к примеру, режиссер драмтеатра Роберт Стуруа не имел права оказаться в Громадном.

Из-за чего Стуруа в Громадном театре ставит "Мазепу"? Какое он в праве ставить исконно русскую оперу? Он гениальный человек, я знаю его пьесы и весьма высоко его ценю, но какое он имеет отношение к оперному мастерству?

Это неприлично. Вот на данный момент Ратманского, совсем молодого человека, сделали начальником балета. Он в Громадном поставил весьма дорогой капустник — "Яркий ручей".

Актеры весьма обожают его танцевать, но так как это капустник, а не спектакль Громадного театра.

— Вам спектакль совсем не пришолся по нраву?

— Это дорогой, но пустячок. Но в Громадном театре запрещено на капустнике держаться. Ратманский сообщил весьма хорошую фразу, что собственные балеты ставить в Громадном театре не будет. Молодец!

Вот за это я его по-настоящему хвалю. Он специалист, но, как мне известно, до сих пор трудится в Дании. (В Дании Алексей Ратманский уже не работает. — "Известия".)

— Вам что-нибудь в Громадном театре за последние годы понравилось?

— Я так как в том месте весьма долго не была и видела не все. Жалко, что нет блистательных постановок, каковые я знала, — "Красного мака" нет, "Бронзового наездника" нет…

Вы понимаете, я не поклонник современных танцев. Но вот Эйфман умудрился в собственные модерные танцы положить суть. И все они основаны на хорошем балете.

— Что вы думаете о Волочковой?

— Я ее не знаю и знать не желаю. Ни при каких обстоятельствах ее не видела и не замечу. По причине того, что все, что связано с ней, носит скандальный привкус.

Я этого не терплю.

"В то время, когда больной мальчик бредил, Уланова сидела рядом и держала его за руку"

— В то время, когда вам безрадостно, о чем вы вспоминаете, дабы поменять настроение?

— В то время, когда мне плохо, я Уланову вспоминаю.

Последние два с половиной года, в то время, когда она осталась одна, мы были весьма близки. Умирала она в одиночестве. И не смотря на то, что говорят из Музея Бахрушина, что они были с ней, что она не оставалась одна, — ерунда. Мы с ней часами говорили по телефону. В то время, когда она была в театре, я приходила в том направлении лишь чтобы сообщить ей пара слов, проводить ее к себе.

Финиш судьбы у нее был, я думаю, сверхтяжелый.

-Какие темы вы значительно чаще обсуждали на протяжении этих телефонных бесед?

— Она мне большое количество говорила о детстве. Ее папа был охотник. в один раз он забрал ее на охоту с собой.

Она увидела, что перед охотой он зашел в ее помещение и что-то забрал. И позже она заметила, что ее любимую утку из папье-маше отец применяет как подсадную. "Затем я ни при каких обстоятельствах с папой не ездила на охоту", — сказала Уланова. Уланова так как также, как и я, была родителями задумана мальчиком, а оказалась девочка.

Говорила мне и другую историю. Одним из ее мужей, как мы знаем, был режиссер Юрий Завадский. Он, кстати, приходил на спектакль "Жизель", где она танцевала, и плакал.

А на протяжении войны пригласил ее в Алма-Ату, где был в эвакуации. По причине того, что в Молотове, где жила тогда она, было весьма голодно. Она приехала и заболела тифом.

Ее положили в палату для детей. В том месте лежал мальчик с острой формой тифа, и он всю ночь произносил одно слово: "Мама". Ночью, в то время, когда он бредил, она сидела рядом и держала его за руку.

А утром делала из бумаги голубей и целый сутки пускала их летать по помещению.

— С ней было сложно общаться?

— Возможно, но мне не было с ней тяжело. Так как мы с ней, так сообщить, в одном бассейне купались. (Смеется.) Но, само собой разумеется, в последние ее годы Громадной театр не отыскал применения для ее таланта. И любви не отыскал.

— У нее осталась обида на Громадный театр?

— У нас на первом этаже были скамьи, на которых сидели люди из оркестра, миманса, костюмеры. И вот в один раз она сообщила мне: "Раньше я входила, и люди поднимались и говорили: "Здравствуйте, Галина Сергеевна!" А на данный момент я стараюсь поскорее прошмыгнуть мимо этих скамей". Значит, что-то ей было жалко.

— Вы не видите кандидатур в сегодняшнем Громадном театре, каковые имели возможность бы развивать мастерство в том направлении, которое вам думается верным?

— Кроме того в случае если вижу, меня не спросят.

Индивидуальные фото балерины Ольги Лепешинской смотрите тут Написать комментарий

// пятница, 9 апреля 2004 года

Ольга ЛЕПЕШИНСКАЯ: "Я сообщила Берии: в случае если мой супруг виноват — наказывайте, не виноват — производите"

Десять лет легендарная балерина, звезда советского балета Ольга Васильевна Лепешинская не давала интервью. Исключение она сделала лишь для "Известий"… — Я была полностью преданной комсомолкой. При мне так как не было возможности сказать о том, что отечественный род дворянский.

Я этого слышать не желала! Единственный из моих дворянских родственников, которого я признавала, был мой дедушка. По причине того, что в собственном имении он открыл школу для крестьянских детей.

Для меня это был "дедушка прокоммунистического направления"… Козловский разрешил мне понять, что, в случае если тебе все легко дается, это еще не означает, что у тебя в профессии все прекрасно. Напротив, ты обязана пройти через все трудности, прочувствовать их
скопируйте данный текст к себе в блог:

// пятница, 9 апреля 2004 года

Ольга ЛЕПЕШИНСКАЯ: "Я сообщила Берии: в случае если мой супруг виноват — наказывайте, не виноват — производите"

Десять лет легендарная балерина, звезда советского балета Ольга Васильевна Лепешинская не давала интервью. Исключение она сделала лишь для "Известий"… — Я была полностью преданной комсомолкой. При мне так как не было возможности сказать о том, что отечественный род дворянский. Я этого слышать не желала!

Единственный из моих дворянских родственников, которого я признавала, был мой дедушка. По причине того, что в собственном имении он открыл школу для крестьянских детей. Для меня это был "дедушка прокоммунистического направления"… Козловский разрешил мне понять, что, в случае если тебе все легко дается, это еще не означает, что у тебя в профессии все прекрасно. Напротив, ты обязана пройти через все трудности, прочувствовать их Iiainoe NIE2 ? Новости net.finam.ru