Ожидание счастья

В Великую Отечественную вести войну больше 800 тысяч дам. 91 удостоена звания Героя. Четверо — полные кавалеры ордена Славы.

Дама-"кавалер": ненормальность, недостаток времени. "Кавалер" обязана обожать, рожать и воспитывать детей, а не стрелять либо бомбить. В основном они были медиками. О даме на войне написано мало. Другими словами о подвигах их поведано достаточно, но женский подвиг от мужского по существу ничем не отличается. Обращение о прозе войны, быте, томлении эмоций

В Великую Отечественную вести войну больше 800 тысяч дам.

91 удостоена звания Героя. Четверо — полные кавалеры ордена Славы. Дама-"кавалер": ненормальность, недостаток времени. "Кавалер" обязана обожать, рожать и воспитывать детей, а не стрелять либо бомбить. В основном они были медиками.

О даме на войне написано мало. Другими словами о подвигах их поведано достаточно, но женский подвиг от мужского по существу ничем не отличается. Обращение о прозе войны, быте, томлении эмоций. * * * На лето МГУ перевели в Свердловск. В поезде Татьяна Атабек познакомилась с Алексеем, также студентом филфака. Всего-то 10 дней вагонного знакомства. "Октябрь 1942 г. Мамуська, дорогая!

Как мне не легко писать о новости, которая для меня есть эйфорией, а ты по-своему, по-матерински можешь осознать как горе. Меня наконец мобилизовали, но направили не на фронт, чего мне больше всего хотелось, а в Киевское военно-медицинское училище". Никто ее не мобилизовывал. В действительности пара девушек из МГУ по приезде в Свердловск подали заявление прося послать их на фронт. То, что отправилась добровольцем, от мамы скрыла. "5 октября 1942 г. Здравствуй Алеша! Перечитывала твои письма, и мне было безрадостно — так как нам так и не было нужно проститься.

Дремать приходится под узкими байковыми одеялами — холодно, стерла ноги портянками — утром за пять мин. никак не успеваем подняться, одеться и обуться как нужно. Целую тебя, мой дорогой, весьма прочно. Твоя Татьянка". "15 февраля 1943 г. Здравствуй, моя дорогая мамуська. Мама, как-то и не верится, что не так долго осталось ждать мне ударит двадцать, пол бабьего века. Громадное, громадное благодарю за долгожданную посылку. Я сейчас спасена: и платочки, и бюстгальтеры, и воротнички — все это тут так необходимо, а дотянуться нереально.

Начали изучать пулемет Дегтярева". "21 марта 1943 г. Идем в поход (с ночевкой с полной выкладкой: шинель-скатка, винтовка, противогаз кг на 30, не меньше)". Выпуск — младший лейтенант, военфельдшер. "В Санитарном управлении, где я приобретала назначение в часть, юные здоровые юноши-медики, честно хотя мне счастья и хороша, давали "умные" рекомендации, как "устроиться", дабы не попасть на передовую. Сами они замечательно окопались в Москве".

Фронт, первые утраты "Санрота 510-го стрелкового полка. Это единственная санрота в дивизии, где начальник — дама. Вечером при свете коптилки все собрались в землянке у командира роты, выпивали спирт, радовались.

Все относились ко мне покровительственно, "прощали" то, что одна из них не выпиваю, не курю и в один голос "высказывали уверенность, что через месяц я буду совсем вторая". "7 января 1944 г. Все кругом так закручивается. Уберегу ли я Алексея в собственном сердце так, как берегла его эти полтора года… На передовой страшно иметь такую рыжую шапку, как у меня — столько раз начштаба артиллерии и начдив разведки ходили на НП (наблюдательный пункт. — Авт.) и ничего, а как я отправилась, немцы таковой артобстрел устроили, что у нас угол блиндажа обвалился, мин. десять не было возможности поднять голову, сидели, прижавшись, в траншее и лишь вычисляли: "недолет" — "перелет". "В то время, когда мы вышли из блиндажа, дабы отправиться в МСБ, немцы открыли огонь, и нужно было пробежать открытый участок.

Снег глубочайший, по колено, и свист снарядов. Я пробежала, посмотрела назад — с Любой моей что-то произошло, копошится. Возвратилась и тащила ее на себе, выясняется, у нее сердце сдало". Лев Николаевич Кроме того мало необычно, из-за чего я так вольно могу говорить обо всем с Львом Николаевичем, не обращая внимания на такое различие в возрасте. Возраст врача Лебедева — 29 лет.

Женат. "10 января 1944 г. Только бог ведает, что в кармане телогрейки я вожу с собой письмо и карточку моего единственного, и вряд ли какой-нибудь ухарь-красавец смутит мою душу. Лев Николаевич, само собой разумеется, опасается за меня, как бы я "не испортилась". Уже большое количество сплетен по поводу меня и Льва Николаевича. Мне наплевать на них, в душе я горжусь отечественными отношениями, по причине того, что, к сожалению, мало таких честных мужей и умных людей… Мне бы кроме того весьма хотелось, дабы у Алексея были кое-какие черты Льва Николаевича.

Но Л.Н. все сплетни, видно, не легко переживает, и мне исходя из этого как-то не очень приятно…" Позже, по окончании войны, Татьяна Атабек сообщит: — На фронте до тех пор пока женщина не выберет себе кого-то, ее в покое не покинут. Лев Николаевич был мне щитом. "13 января 1944 г. Я знаю, что сейчас кажусь прекраснее, чем неизменно, лишь вследствие того что получила от Алексея письмо". "25 января 1944 г. Получила от Ляльки с известие о смерти Вовки Сапожникова, моей тайной школьной любви, — разбился с самолетом под Днепропетровском. Бесшабашный, храбрый юноша, предводитель класса.

За полгода на фронте успел взять три ордена. Из 13 ребят отечественного класса осталось лишь трое. Кроме того не с кем будет отыскать в памяти лучшие годы собственной жизни.

И, быть может, это не последняя еще война… Скорее бы вперед! В противном случае совсем все закиснут в данной обороне: по двадцать раз переженятся, перестреляют друг друга. (Новиков сейчас, будучи "под парами", уже хватался за оружие.) "26 января 1944 г. Слава Всевышнему, отношения между мной и Львом Николаевичем такие, как я и желала. Знает, что у меня имеется Алексей. Относится весьма чутко".

Майор Изюмов "28 января 1944 г. Сейчас наконец назначено наступление, и вследствие этого — общедивизионный женский вечер. Мало потанцевала — некомфортно. Как на новенькую все наблюдают громадными глазами. Видно, приглянулась майору Изюмову из 437-го полка, замкомполка по политчасти.

Приклеился и ни на ход от меня. Пробовал по-всякому мне понравиться — напрасно. Ростом данный детинушка около двух метров. В сердцах собрался уехать, а дабы без него тут не радовались, забрал и… разбил гармонь". "29 января 1944 г. С утра уселась в палатке за письма. А сейчас немцы начали артналет, да таковой замечательный.

Я из упрямства сделала вывод, что все равно допишу, тем более что писала Алексею. В то время, когда боеприпас перелетает через палатку, чувство неважное. До тех пор пока дописала, 32 боеприпаса разорвались достаточно близко, да все тяжелые, фугасные.

У Клавы четвертый месяц беременности. Жалко ее. Простая история, польстилась на "великую честь" — обратил на нее внимание комполка. А женой собственной он ее делать не планирует — у него дома имеется супруга, которая растит сына. Ст. доктор Хачатуров, что просматривал мне наставления о нравственности, в то время, когда я прибыла в роту, сам уже "сдался".

Сейчас пошли в наступление. "31 января 1944 г. Целый вечер проторчала у комбата. Он передал мне письмо. Думала, служебное.

В конверте записка, а вместо адреса написано: "В том направлении, где находят излечение больные душой и телом". Лишь успела прочесть подпись — "майор Изюмов" и порвала, не просматривая". "3 февраля 1944 г. …В машине пострадавшие, любой требует, дабы укрыла получше от ветра. Я каждого укрою так, как мама меня укрывала, в то время, когда я была маленькой и больной. С Львом Николаевичем стали большое количество сказать без шуток на философские темы. Он вправду увлекательный человек, и взоры подходящи к моим, мы кроме того довольно часто одну и ту же идея в один голос высказываем.

Просматривали совместно Маяковского, Пушкина. С Алексеем договорились не ныть в письмах, а терпеливо ожидать". "11 февраля 1944 г. Батальонные фельдшера остались практически совсем без батальонов…" "14 февраля 1944 г. Слушая капитана Мазо, отыскала в памяти слова Первенцева из "Опробования": на протяжении войны Армия должна быть холостой. Он горько улыбнулся и заявил, что через несколько месяцев я буду сказать по-второму. Задержалась в учебной роте и к начхиму пришла уже, в то время, когда стемнело. Начхим начал уверять, что у него сейчас большое количество работы, дремать не будет, и внес предложение мне собственную кровать.

Через пять мин. я уже дремала богатырским сном и не слышала, как укрывали меня попеременно инженер, начхим и начсандив". "16 февраля 1944 г. Явился почтальон из 437-го с письмом от Изюмова на вечер по поводу получения флагов. Написала письменный отказ". "19 февраля 1944 г. Дежурила в шоковой — в том месте было двое тяжелораненых, умирающих. Хоть не в впервые, все равно жутко". "23 февраля 1944 г. Отправили пригласительные билеты на полковой вечер — 8 штук неподписанные, мне — именной. Бедный Изюмов, снова не повезло ему — я дежурная по части". Синебрюхи "25 февраля 1944 г. День назад с Жильцовым совершили эпидобследование дер. Синебрюхи: 180 человек местных жителей, 150 беженцев.

Живут по хлевам и сараям. Похожи на скелеты, дремлют на земле в грязи, завшивлены, повальная дизентерия. Добрая половина людей обриты (по окончании сыпного тифа). Лишь день назад собирала у одной бабки анамнез и наложили с Жильцовым на ее дом карантин, а сейчас она погибла. В сарае погиб дедушка, и труп валяется в навозе.

Хозяин дома, где мы до тех пор пока поселились, строгает для себя гроб. В соседней деревне Малые Скрипки не лучше. Вошли в первоначальный дом — и сходу два гроба с покойниками и пятеро детей: двое болеют (мальчик 5 девочка и лёт 9 лет), а трое должны не так долго осталось ждать заболеть. В доме наоборот на печке колышется груда тряпья, из-под которой слышны стоны девочки, а у остывшей печки копошится мальчонка, совсем высохший, бледный, окоченевшими ручонками пробует очистить скользкую тёмную картофелину.

Эти двое сирот обречены на смерть. Кошмарнее, чем у Радищева". "6 марта 1944 г. Лев Николаевич не дремал нормально уже 12 ночей, три дня не вылезал с передовой, совсем дошел. Он показался замерзший и усталый, сел за стол, забрал ложку в рот и — бегом на улицу: все оторвало.

В деревне зашел разговор о 8 марта, и одна дама с двумя худенькими ребятишками заявила, что не забудет данный сутки до конца жизни — ровно 10 лет назад сгорела в доме ее четырехлетняя дочка — "первенькая". А сейчас ей совсем было нужно уехать из родной деревни (она была на передовой), и сейчас ей сказали, что какие-то бойцы-сволочи вырыли из ямы ее картошку — последнее пропитание. А бойцы это сделали не вследствие того что они голодны, а на самогонку. И так как не немцы, а собственные". "7 марта 1944 г. Был вечер.

Меня почему-то вынудили сидеть в президиуме. Ощущала себя неудобно рядом с комбатом, врачом Хохловой в мундире, увешанном орденами. Танцевала с каким-то красивым молодым человеком из приезжих артистов и опасалась отдавить ему ногу — я так как танцую не весьма". "23 марта 1944 г. Вот мне и ударил 21 год.

Хотелось к маме". "Как тяжело и одиноко Льву Николаевичу жить, у меня появляются как бы материнские эмоции — начинает щемить сердце и хочется хоть в чем-то оказать помощь ему. Какая ужасная диалектика: дабы отстоять собственную любовь, нужно топтать чужую, отбросить сочувствие. Дальше так длиться не имеет возможности — не хватит сил. Алеша, дорогой мой, любимый, ощущаешь ли, как мне не легко без тебя!" * * * На фронте страшна не любовь, а страсть, тяжелая, слепая "29 марта 1944 г. День назад в 437-м по приказанию комполка был казнен изменник — самострельщик.

Из всех батальонов отобрали 20 лучших автоматчиков, они поднялись в десяти шагах от него тесным кольцом, а он стоял на краю вырытой ямы". "13 апреля 1944 г. В семь утра выехала в Барсучину для обработки сыпнотифозного очага. Вечером, промокшая и усталая, возвратилась в нетопленый дом, где водители греются матом". "1 мая 1944 г. Праздник на фронте в обороне — это водка и еще раз водка. Все пьяные в "дымину". Кругом песни, слезы, мат и снова мат, слезы, песни. Возвратилась к себе и продолжительно не дремала. Снова думала — на фронте страшна не любовь, а страсть, тяжелая, слепая.

Например, Валентину и Липнера. Он до сумасшествия обожает собственную жену — сравнительно не так давно его адъютант Петя ездил с подарками к сынишке и жене к нему к себе. И Валентину он, наверное, также обожает.

И вот я заметила: подвыпивший Липнер сидит за столом, стиснув голову руками, позже в сердцах, ударив кулаком по столу, призывает к ответу собственного адъютанта, деревенского паренька: кто же все-таки лучше из двух — супруга либо Валентина. "Супруга", — ответил Петя. Подобная история и у Клавы с начальником их полка. Как все перепуталось и как тяжело будет все это распутать по окончании войны. Александра Павловна говорила, как ей было тяжело, в то время, когда она попала — одна среди мужчин — в дивизион. Молчать, чураться всех — сообщат, большое количество о себе осознаёт, быть нежной и общительной — многим захочется большего. Эти условия подтолкнули ее к мысли создать тут собственную семью.

Еще одно подвело ее к этому — уровень качества, неистребимое в даме в отличие от мужчины — ничем не заглушаемая потребность заботиться о втором человеке. Она — дама в хорошем смысле этого слова. Стала женой Петю Петлякова.

Он хороший юноша, обожает ее весьма и заботится о ней мило. Истину нужно искать, пока человек молод и силен". Наступление "Началось наступление на отечественном фронте 22 июня, в четыре часа утра… К дате. Самолеты под прикрытием артиллерии бомбили передний край немцев.

По окончании бомбардировки пошли пехота и танки. В МСБ первые пострадавшие поступили в 10 часов утра, а позже весь день тянулись без финиша: искромсанные, брюки и кровавые рубахи, потные, утомленные лица, промокшие кровью бинты. Опираясь на березовые палки, скинув по дороге лишний груз ботинок, качаясь от усталости и потери крови, со всех сторон к МСБ стекались пострадавшие". "25 июня 1944 г. Наконец начинается кочевая, фронтовая судьба. В 15 мин. свернули палатку, загрузили барахлишко в машину и — газу, вперед. Лишь доехали — встречает начсандив: "Не сгружайтесь, следуйте дальше вместе с передовым пунктом.

Сейчас для меня третья бессонная ночь — за трое дней дремала всего два часа. Стоим на берегу Западной Двины, дабы не желать дремать, бегаем окунаться в реку". "13 июля 1944 г. Здравствуйте, родные! Пишу открыточку в Западной Белоруссии. на следующий день, возможно, будем уже в Литве.

За последние три дня отечественный взвод преодолел больше много км. Из всего барахла у меня с собой полевая сумка, плащ-палатка, полотенце, мыло, трусики для купания и все". "16 июля 1944 г. Этой ночью бомбили медико-санитарный батальон. Убит гражданский фельдшер-старичок, хозяин дома, в котором день назад мы "гоняли чай"; ранен лейтенант Свиридко в ногу, голову и руку. Маслова всего завалило, но он остался цел". "17 июля 1944 г. Двух третей состава уже нет. Убит Бурмистров, погиб геройски: убил восьмерых фрицев. Бывший ефрейтор санроты 437-го полка не легко ранен в пузо — вряд ли будет жить.

На правом фланге оборону держит санрота. Долгов, эпидемиолог, — глава обороны". "18 июля 1944 г. Из письма Бете, сестре. "Шагаем от деревни к деревне. Дремлем где придется: на улице, в сараях (в зданиях ночевать у нас не разрещаеться). Само собой разумеется, чувствуется, что не на русской территории — пистолет носишь на ремне, еще заставляют гранаты подвешивать". "20 июля 1944 г. Санрота расположилась в гуще леса.

В том месте еще остались целые банды германских и латышских шакалов. Ночью на санроту напоролись германские разведчики — было нужно санроте занять круговую оборону. Латвия, Литва Первый латвийский дом.

Бабка в очках недовольно брюзжит и брызжет слюной: для чего зашли к ней пачкать пол. Сходу ощущаешь, что началась Латвия. Воины, опытные эти места, говорят: "В 1941-м такие бабки лили в городах кипяток на головы красноармейцам, а те, кто посильнее, строчили с чердаков из пулеметов". Слава Всевышнему, тут не все такие.

На деревнях большое количество красивых и дружелюбных латышей, в особенности среди молодежи. Русский язык они, само собой разумеется, не знают — по-русски говорят лишь старики. "24 июля 1944 г. Путь дивизии причудлив — то мы в Латвии, то в Белоруссии, то в Польше, то в Литве. В большинстве домов людей нет — удрали и сами дали немцам дома заминировать". "30 июля 1944 г. Этим утром Лев Николаевич мне заявил, что он меня "самую малость обожает". Я , позже сообщила правду, что я не знаю, как выяснить мое отношение к нему. Ни с кем мне не бывает так прекрасно и весьма интересно, как с ним…" Ольга Киреевская пережила тут оккупацию. Поведала, как пьяные латыши грабили иудеев.

Делали облаву по городу, пойманных согнали в крепость, дабы на следующий сутки послать в Германию. Вечером в крепость пришли два пьяных латыша и стали избивать народ, насиловать девушек. Проезжал мимо какой-то германский визитер, заметил за проволокой плачущих девушек и навел кое-какой порядок, усмирил латышей". "2 августа 1944 г. Лев Николаевич знакомил меня с обстановкой и снова о том, что с латышами нужно быть настороже: одна латышка напоила четырех отечественных бойцов отравленным молоком. Поймали одного гражданского с пистолетом.

Он заявил, что ему поменяла супруга, и он ее желает убить. Повели его к себе к жене. А она заметила из окна, что к ней идет целая несколько красноармейцев, выхватила гранату и в отечественных — прекрасно, что не было жертв. Даму расстреляли на месте, а мужчину забрали". "31 августа 1944 г. Актуальная портниха из Шяуляя пробует льстить: "Русская женщина, а такая прекрасная, "не топорна".

По окончании войны приезжай Литва — хорошего кавалера тебе отыщем". "1 сентября 1944 г. Напряжение между мной и Львом Николаевичем все растет и передается всему отечественному санитарному взводу. Я не имею права уменьшить его страдания, дабы не принести страдания людям, ожидающим его дома". * * * "6 октября 1944 г. Все парни подтрунивают над Юдиным: когда появляются самолеты, он начинает гадать, чьи они, и в случае если хоть кто-то сообщит, что, возможно, германские, Юдин бежит скрываться в щель". "18 октября 1944 г. Допрашивала двух пленных австрийцев". "22 октября 1944 г. Взяла письмо от Алексея, его наградили орденом Отечественной войны II степени — весьма радуюсь за него. Условия последнего наступления — собачьи. Грязь, ливень, шалаш, где 8 мужчин и ты одна. Со стенку льются потоки дождя.

Ночью вода в котелке мёрзнет. Дремлю, лишь в то время, когда под боком Лев Николаевич. Я ему весьма верю — знаю, что он меня пальцем не прикоснётся, и как-то не страшно летящих снарядов, бомб, в то время, когда он рядом". "25 октября 1944 г. Какой-то гвардии майор, осетин, пробовал заботиться за мной и старался доказать, что, возможно, мой дорогой друг редко пишет, по причине того, что отыскал другую". Быть может, рука отрастет? "7 ноября 1944 г. Здравствуй, Алешка, дорогой мой! …Одному раненому танкисту дала кровь (у нас не было больше крови I группы, а он умирал). Четыре дня тому назад у меня на глазах боеприпасом убило девчонку — всего 4 месяца как на фронте: несла лекарства из аптеки и ей помогал паренек из команды выздоравливающих (он за ней пробовал заботиться). …Похоронили их рядом. Одного отечественного водителя ранило осколком в пояснице.

Сама его перевязывала, тащила в операционную, а он прожил всего пара часов. Все такие юные. Сейчас выдали нам по случаю праздника по 100 г. И не смотря на то, что я не переношу водку, решила выпить, по причине того, что тост был: "За скорую встречу с наиболее ценным каждому человеком".

Сделалось мне грустно-грустно и почувствовала себя маленькой и беспомощной, а от того, что ты так на большом растоянии, захотелось плакать… По поводу отечественных удач был приказ Сталина — само собой разумеется, приятно. И все-таки у нас в Прибалтике 30 окруженных дивизий еще "недомолочены". Мы находимся на самом острие клина, так что достается больше, чем вторым. …Приходится заканчивать — рядом обрушилась громадная землянка, нужно идти откапывать людей". "14 ноября 1944 г. Здравствуйте, дорогие отец, мама и Бета.

на данный момент уже тружусь не в МСБ, а в отдельном саперном батальоне ст. фельдшером. Нескончаемые переезды, кроме того не успеваем себе вырыть землянок — так и живем на улице, а на данный момент уже начинается зима, выпал снег". "15 ноября 1944 г. Пять дней в малой перевязочной на протяжении потока раненых. Обморок, чего со мной ни при каких обстоятельствах не бывало. Нервное перенапряжение.

Смерть Шуры, Жорки и Павлика и другое — личное… Все чужое — ненавистная Прибалтика и ни одного близкого человека. От Льва Николаевича сама ушла, по причине того, что так нужно". Дабы не травить человеку душу — так растолкует она позже уход. "26 ноября 1944 г. Здравствуй, Алеша! До тех пор пока мне, слава Всевышнему, везет… действительно, один раз шинель осколками порвало…" Крупно повезло — первый раз. "27 ноября 1944 г. Грязь, ливень, сырость совсем довели пехоту, ее нереально поднять. До тех пор пока поднимут одного, второй засыпает.

Проводила помывку в бане. Боеприпас разорвался в шести метрах. Убил воина. Подбежала к нему — тело еще теплое, а мозги все вытекли. В данный же сутки убило водителя командующего артиллерией.

Шуре из хозчасти оторвало руку. В МСБ вырезали ей целый плечевой сустав и лопатку — ну, кому она сейчас нужна такая, без родных. Валя прокомментировала: "Всевышний сирот жалеет, а счастья не дает".

А Шура наивно задаёт вопросы: "А возможно, все-таки рука отрастет?" Мурашки по телу от этих слов". "30 ноября 1944 г. …Случайный выстрел, пуля прошла в рукав шинели и не зацепила. Опоздала кроме того перепугаться. Будущее, значит, такая моя…" Снова крупно повезло. Но — Всевышний троицу обожает… Восточная Пруссия "24 декабря 1944 г. Здравствуй, Алеша!

День назад перешли границу Германии и вступили в Восточную Пруссию. Программа максимум осталась та же: в случае если сохранится на плечах голова, возможно, буду психотерапевтом. В случае если останусь калекой, кроме того тогда буду желать жить, по причине того, что весьма хочется видеть, что же будет по окончании войны, поскольку недаром столько хороших людей отдали собственные жизни. В отношении остального, что двадцать раз сказать: глупый, никого у меня, не считая тебя, нет". "27 декабря 1944 г. Поболтала с Львом Николаевичем всего полчаса. Говорит, что все в порядке, а сам опасается поднять глаза, дабы я не заметила, как ему не хорошо. Писем из дома нет уже два месяца". "28 декабря 1944 г. Когда никого нет, добываю Алешкину фотокарточку и наблюдаю без финиша.

Портрет оживает и из рамы выходит живой человек". "2 января 1945 г. Попытка меня сватать. Блинов, как начотдела кадров, считает собственной обязанностью соединять хороших людей, и вот он решил поженить Дружника на мне. Я заявила, что такие крайне важные вопросы буду решать по окончании войны. Так как батальон именно возвратился с задания, решили как раз сейчас встретить Новый год. Все перепились, и никаких танцев не было.

Среди рядовых я ощущаю себя как-то лучше". "14 января 1945 г. Взяла медаль "За боевые заслуги" и звание лейтенанта". "15 января 1945 г. Решила во что бы то ни начало идти с саперами на задание — заминировать проходы на нейтралке. Вечером меня встречают: "Врач Дружник и лейтенант Дроздов убиты. Не легко ранены Бедин, Шаталов и еще двое. Смерть Дружника и Дроздова была неожиданной. Пара часов назад ушли из батальона весёлые юноши. Дружник шутил: "Вот людей ранит, убивает, а я мелкий, до меня боеприпас либо не долетит либо перелетит".

И вот лежат трупы с залитыми кровью, серыми лицами. Подорвался сапер Демчук. Шел в первых рядах с миноискателем, и почему-то он у него не забрал эту мину. Оторвало правую ногу чуть ниже колена. Крепкий юноша — кроме того не вскрикнул, а в то время, когда перевязывали культю, сообщил лишь: "Нога как зенитная пушка". "20 января 1945 г. Немцы, отходя, рвут мосты. Работы саперам будет большое количество.

Отправила по почте успокаивающее письмо Льву Николаевичу, отыскала и положила васильки. Вечером притащили патефон. Командир роты разведчиков Алексей Седых заботился усиленнее, чем в большинстве случаев. Задала вопрос, из-за чего разведчики так безбожно выпивают?

Говорит: все равно все погибнут. Возможность смерти в разведке — 90%. Сагитировали дремать прямо у костра.

Прочно заснула. А ночью… как словно бы какой-то сумасшедший сон. Страстный шепот: "Обожаю, не отступлюсь все равно". Попытка обнять и поцеловать и данный стон-мольба "дать губы". Это был начальник штаба батальона Седых, он неизменно так умел обладать собой.

Кругом дремлют — некомфортно поднимать шум. Схватила подушку, закрыла лицо. Но он силой поцеловал меня. От обиды хлынули слезы. быстро встала и без шинели, шапки… лицом в снег". "22 января 1945 г. В первоначальный раз было нужно побывать под таким ужасным артобстрелом. Из узеньких окон подвала было видно, как падали деревья-гиганты и носились, как сумасшедшие коровы, надрываясь от рева.

Целый второй и третий этаж раздолбали. Разведчики-наблюдатели сказали, что идут три танка и видна цепь пехоты. Заняли оборону у дверей и всех окон. Отбились!.. Перед самым утром нашли возможность мало поспать.

Перевернули шкаф, и хватило улечься комбату, главному, Петро Ивановичу и мне". * * * "Переправу наводили прямо на льду. Боеприпас ухнул на берегу рядом со мной, свалил огромное дерево и… не разорвался. Все ахают — какая я везучая". * * * В третий раз крупно повезло. Лимит Божьей троицы исчерпан? "3 февраля 1945 г. Негде совсем приткнуться, было нужно идти в штаб батальона. Легла и снова вспомнилась та безумная ночь.

Нет, на данный момент все было по-второму. Начштаба укрыл меня шинелями, перинами. А сам сидел у печки и топил ее, дабы я согрелась. А позже, как виноватый ребенок, стал принести свои извинения: "Танюша, неужто ты не веришь, что я в силах сделать тебя радостной?" Я ответила компромиссно, что буду решать индивидуальные вопросы по окончании войны. Эту неопределенность он принял как малую надежду. Из пивных германских чашек мы выпили молока и на счастье кинули чашки на пол.

Ни один не разбился". "4 февраля 1945 г. Остановились в местечке Альбрехтедорф. Расположились около строения штаба. И внезапно показались германские "фердинанды" и за ними германские воины. Дивизионный глава артиллерии крикнул мне, дабы также отходила с ними.

Но я перевязывала раненых и перетаскивала в укрытие — как я имела возможность кинуть их? У комвзвода проникающее ранение в туловище — все кишки наружу. Было нужно вправлять рукой. Юные воины (молдавское пополнение), ни разу не побывавшие в сражении, обезумели от страха при виде крови, практически повисли на полах моей шинели, умоляя о помощи и мешая мне перевязывать тяжелораненых. Положение казалось безнадёжным. Выбора не было, я приготовила пистолет с последним патроном для себя.

Ближайший танк был уже в нескольких метрах от нас… Но — через замечательные крепостные постройки они не прошли, и мы сумели прорваться, отойти. К вечеру стрельба стихла. Саперам — новое задание: проверить мины на дороге, по которой обязана продвигаться дивизия. Разведчики доложили, что в пределах 8 км немцев нет. И я, не обращая внимания на настоятельные уговоры и дневные переживания офицеров остаться, отправилась.

Мы с капитаном шли в первых рядах. Внезапно из-за кустов автоматная очередь… Сходу все залегли. Но одна пуля все-таки дотянулась меня, разбила локоть левой руки. Слава Всевышнему, что пуля была неразрывная.

Было нужно отойти, предплечье держалось на каких-то жилочках, левую руку практически "несла" правой. Так я поплатилась за нехорошую работу разведчиков". В больницах "5 февраля 1945 г. Инстенбург. Начали мне делать операцию — налетели германские самолеты и стали бомбить. Медперсонал — в убежище, а меня с носилками оставили на полу у стола. По окончании налета возвратились, сделали два разреза сантиметров по 20 с каждой стороны предплечья.

В то время, когда врач рассек ткани, они "сократились" и сами выкинули пулю. Доктора удивляются: пуля летела с весьма близкого расстояния, а ранение несквозное. Она раздробила большое количество костей (локтевую, лучевую, сам сустав) и, по всей видимости, утратила силу.

Кости поставили на место. Наложили гипс". Отрывок из письма от 19 февраля 1945 г. "Здравствуй, дорогая мамочка! …Температура обычная.

Но не хорошо дремлю: раны болят больше ночью. Лишь бы добраться до России…" "25 февраля 1945 г. Каунас. Со мной в палате 9 человек.

Нина Бурмистрова из медико-санитарного батальона 88 стр. дивизии. Принимали и рассортировывали поток раненых — около 500 человек. Трудились без отдыха пара дней. Нежданно деревню окружили 11 "фердинандов". По МСБ был дан приказ продолжать работу. В то время, когда немцы подошли совсем близко, отходить было поздно.

Замначаптеки спряталась в подвале вместе с 25 девушками. Ст. лейтенант Бушак застрелилась. Начальника МСБ, ведущего врача и еще пара докторов отравили газом в подвале. Погибли все, за исключением двух девушек. Первой удалось выскочить Нине. Спряталась под машиной.

Приползла еще одна женщина и еще 5 мужчин. Стали отстреливаться. Нина: — Пуля пробила бензобак, и бензин начал стекать на одежду. Перезаряжаю, думаю, все равно живой не дамся. Действительно, один мужчина вышел, поднял руки. Вечером стихло, около автомобили куча германских трупов.

Все тело от бензина горит — шагнуть больно. Восход солнца застал в лесу. Поднялась из канавы, наблюдаю — человек, русский, лейтенант. Выяснил, что я обожжена бензином, скоро принес откуда-то чистую простынь. Мы отошли в сторону — тут не до стеснения, сняла с себя всю одежду, а он замотал меня в простынь — сделал в виде штанов, а одежду высушил над костром. Уговорились: в случае если один захочет сдаться, второй пристрелит.

Найдут — по отдельности. Катя Скакун. Жительница Одессы. Ушла на фронт со 2-го курса индустриального университета.

Защищала собственную Одессу, позже — под Сталинградом. В то время, когда убило начальника санвзвода, отправилась вперед с автоматчиками. Одну высотку забрали, на второй — перелом костей предплечья.

Ехать бы к себе по окончании выздоровления, но дом разбит. Девочки, каковые оставались в бригаде, все погибли. Снова отправилась сражаться. Анфиса Печенкина — высоченная, широкоплечая дивчина.

Сибирячка. Детдомовка. На фронт ушла добровольно. Санитар-носильщик. Два раза поднимала батальон в наступление. Вынесла с поля боя большое количество раненых, и ее представили к званию Храбреца, но документы затерялись.

Из 14 девчат в полку в живых остались двое. Маринка Панфилова. Цыганка.

В 15 лет стала партизанской разведчицей (партизанский отряд генерала Шустарья — "Руслан" состоял на 98 процентов из цыган). Цыгане сражались отчаянно. Папа Маринки стал калекой, братишка 16 лет без ноги, а самый младший, восьмилетний, ринулся с гранатой под танк. У самой Марины на пояснице следы от 11 ножевых ран.

Закончила школу разведчиков, была помкомвзвода полковой разведки. Какому-то полковнику, что ее домогался, — выстрелила в плечо. Разжаловали. Затем — санинструктор в строевой роте, наводчик орудия. 6 ранений и две контузии.

В военного госпиталь, в то время, когда она практически умирала, не разрешила перелить себе русскую кровь. Выручила медсестра-цыганка. на данный момент ранена в "казенную часть" — в ягодицы, не имеет возможности сидеть.

Последствия контузии — кошмарные сны, дико кричит по ночам. В части, видно, не одному юноше вскружила голову, приобретает письма и с наслаждением просматривает их нам". * * * Таня Атабек, которую лишь один раз поцеловали в полусне, Марина, которая стреляла в нахального полковника-ухажера, другие, защищавшие не только Отчизну, но и собственную честь, эти раненные в битвах девочки лежат совместно на 4-м этаже военного госпиталя. А рядом, на 5-м этаже, лежат другие девочки — с венерическими болезнями. У них кличка — ППЖ: походно-полевые жены.

Отношение к ним фронтовичек — враждебное. * * * "Хороший сутки, моя любимая сестричка Бетуська! …Написала большое письмо Алексею — мало тревожит, как он отнесется к моему ранению — так как это также опробование". * * * "8 марта 1945 г. Праздничное собрание. Маринку-цыганку притащили на носилках в президиум. Широкоплечая, замечательная Анфиса — ее адъютант. С бурным успехом выполнили Маринкину песню: А эта сволочь ППЖ Лежит на пятом этаже, А с чем лежит — я не открою.

Доклад. Остроумный конферансье (рука с колотыми ранами). Позже пьеса "Супруга" Кононенко. Третий раз слышу, а лишь на данный момент со сцены дошло: "Кому ты сейчас нужна с одной рукой, неужто он не отыщет себе здоровую".

Готовить себя нужно к самому нехорошему. Так легче будет позже. Посмотрим, что за "счастье" мне так многие пророчили и Маринка-цыганка нагадала.

Черноглазая дивчина, у которой отрезали ногу, пробовала удушиться на полотенце. Прекрасно, Катя подоспела своевременно. Сейчас она целый сутки курит, говорит, что все равно жить не будет". "Сегодняшняя ночь также неспокойная. С Маринкой было два сердечных припадка. Кричит она во сне весьма страшно: "Убили, сволочи, моего братика! Всю Литву за него расстреляю!" "10 марта 1945 г. Пришла почта.

Девчата просматривают письма. Катюше пишет подруга: "Утратила я собственного Сашку. Собственными руками собрала оставшиеся куски мяса, а голову не могли отыскать. Похоронила. Все подготавливаются к празднику, а я плету венки на могилу. В одном углу плачет Анфиска, в другом — Валя, из дома написали, что отец-калека по окончании известия о ее ранении заболел". * * * Из письма начштаба С. Сатарова, ухажера-неудачника, в больницу Татьяне Атабек от 10 марта 1945 г.: "Поздравляю Вас, дорогая, с награждением орденом Отечественной войны II степени.

Долгоносов (ст. лейтенант) и Юдин погибли". Юдин, что опасался всяких военных звуков — самолетов, снарядов, пуль, что раньше всех успевал спрятаться в любую щель, нужно же — погиб в самом финише войны. * * "13 марта 1945 г. Гипс таковой толстый и сложный, что снимали три человека, и все выбились из сил. В то время, когда наконец сняли эту белую броню, меня всю трясло, как в лихорадке. Сходу хлынула кровь — думала, из раны. А это, оказывается, такое сильное раздражение — пузыри кровавые, как от ожога.

На руку страшно наблюдать — тоненькая, а на месте перелома и раны — как бутылка. А основное, кости не срослись… Как ни утешай себя — урод уродом.

А Нинка Бурмистрова — "женская практичность" — утешает: "Ну и что? Я переписывалась с 13 юношами. А на данный момент осталось шестеро, ну и что!" * * * Маринка-цыганка не легко переживает, что Анатолий, любимый, прекратил писать: "Испугался, видно, что у меня нет "казенной части". Она весьма опасается, что может утратить еще и ногу, которая растет из данной самой казенной части.

Написать самой не разрешает гордость. Практически у каждой собственная беспросветная госпитальная скорбь. Забыв на время о собственном личном искалеченном войной, девочки планируют совместно и пишут коллективное письмо матери Анатолия, в надежде, что она передаст письмо сыну. * * * "18 марта 1945 г. Снова наложили гипс, снова больше чем на месяц. Опять понадеялась на собственную выносливость — отказалась от морфия. Три человека стали мне разламывать и выворачивать кости. Истину нужно искать, пока не ушла юность, энергия.

Значит на данный момент, в то время, когда бываешь беззащитна. К счастью либо к несчастью, моя любовь для меня так же громадна, как сама жизнь. Я ненавижу копаться в собственных эмоциях, пробовать словами выразить невыразимое, но я и не могу жить без ясности. Достаточно книги, одной мысли, и я тогда оживаю, живу… действительно так". * * * Новость, большая новость — сейчас эвакуация тяжелораненых.

Расставание со 2-й палатой — такое жаркое, слезы, как словно бы бы все девять человек провоевали совместно всю войну. Маринка-цыганка взяла письмо, цитирует собственного Анатолия: "Ну и наплевать, в случае если останешься с одной ногой, но у меня две". Возвращение "Санитарный поезд миновал Литву, Латвию, и вот едем по родной белорусской почва.

Я уже практически в Российской Федерации, в Москве. Лена, соседка моя, также из отечественного военного госпиталя, лишь из второй палаты. Москвичка. Начинала вести войну в партизанском отряде.

Два раза бежала из германского концлагеря. Камера смертников. Позже — санинструктор в танковом полку, а супруг — комполка. Ворвались в населенный пункт, занятый немцами. По самоходке, на которой она сидела, дали очередь.

Одна пуля попала Лене в грудь, вторая — в пузо, а третья — в руку, а в пояснице еще — осколки. Месяц она пролежала в тяжелейшем состоянии. Супруг бесполезно разыскивал ее, считал, что погибла. Позже два раза приезжал к ней в больницу, в Каунас — за 300 км. Папа ее и два старших брата убиты. Сестренки были посланы на лето в Смоленскую область.

Старшая подорвалась на мине, младшую контузило, мать привезла ее больную к себе. Сейчас дома, в Москве — мать, больная брат и младшая сестра с 1925 г. — калека. Мечта Лены — попасть в больницу в Москву. Мало пооткровенничали с Леной — она просматривала мне письмо супруга, он писал ей, в то время, когда она была в неисправимом состоянии в военного госпиталь в Каунасе.

Лишь болтуны смогут утверждать, что на фронте не может быть настоящей любви. Поэзию данной любви еще прославят поэты тонко и глубоко". * * * Права была Таня Атабек, в Российской Федерации появилась лучшая в мире фронтовая лирика, начиная от "Ожидай меня" и до бесконечности. * * * "Ночью до часу разговор в соседнем купе о судьбе калек… Скорее, плохо желаю скорее взять письмо от Алексея. Желаю выяснить, что покалеченная рука не помеха отечественной любви.

Я не смотря на то, что и верю Алешке больше, чем всем, но все-таки мелкое сомнение гложет…" "24 марта 1945 г. Драка в вагоне по окончании принятия спиртного. Душераздирающий вой и крик. Порванные рубахи, разрушенные гипсы, кровь. Перекосившееся, совсем неузнаваемое лицо контуженного Гриши, в руках взор и полено, блуждающий по верхним полкам: "Г-гд-де он?" А полчаса назад был совсем обычным негромким человеком.

Господи, сколько по окончании войны будет таких психологических калек — так как практически любой перенес одну-две контузии!" * * * И снова права была девочка, все предчувствовала. Всю Россию заполнили "психологические" и физические калеки. Они разбрелись по дворам и улицам, по электричкам, автобусам, трамваям. Любой город в Российской Федерации, кроме того самый мелкий, имел собственного сумасшедшего. "Истерика с Шурой.

Пара мужчин еле удерживали ее. Один раз она вырвалась и без того ударила ногой о верхнюю полку, что сорвала все крючки". Москва "Ст. Андроновка.

В Москве отказались снимать раненых. Лишь одну Полину (танкиста, заряжающую) — у нее в Москве ребенок. Парни дали совет мне "отстать от поезда". Решилась.

В то время, когда Лена определила о моем замысле, начала умолять забрать ее с собой. Как я ее ни отговаривала — так как у нее такое тяжелое ранение, две операции, она — ни в какую. К поезду подъехала моя столичная подружка Лялька, было нужно просить ее, дабы она съездила к брату Лены и привезла кое-что из гражданской одежды. Мне Лялька привезла лишь зимнее пальто. Как ни смотрели за нами санитарки и сестры, мы удрали на протяжении обеда между первым и вторым, в то время, когда они были заняты раздачей пищи.

Москва!.. На улице вода, а я в валенках шлепаю по лужам, а из-под пальто болтаются халат и мужские кальсоны какашечного цвета. Нас направили в женский военного госпиталь на Павелецкой набережной. Меня поместили в палату, где у всех девчат ампутировано по одной ноге — лишь я ходячая.

У нас хорошие душевные шефы с ситценабивной фабрики. Директор распорядился выдать нам в качестве подарка лоскуты розового мадеполама — шьем из него себе рубахи на руках. А лифчики вяжем сами из несложных ниток. Я с одной рукой до тех пор пока этим заниматься не могу". * * * Какой живописец, поэт, композитор сможет отобразить эту реальность? Полна палата девушек, шьющих себе розовый мадеполамовый костюм, прекрасных, милых, им бы бегать, танцевать, рожать детей.

И у каждой — по одной ноге. * * * "5 апреля 1945 г. Наконец дождалась, заметила, поцеловала собственного Алешку. Господи… Целых три года ожиданий — таких ожесточённых, что время от времени казалось, возможно сойти с ума.

Алешка пришел в больницу совсем такой же, как тогда в поезде, эвакуировавшем филологический факультет московского университета из Ашхабада в Свердловск, лишь в армейском кителе. И, слава Всевышнему, не взрослый, а такой же мальчишка, как тогда. В общем, таковой, какого именно я обожаю, сама не знаю, за что. Сидели на диване, что стоит на лестнице, а интересные девчонки стайками дефилировали мимо. Их можно понять — для них отечественная встреча в какой-то мере знак надежды, что и у них утрясется. Руководство "сжалилось" — разрешили войти нас в помещение отдыха.

Эту встречу я запомню на всегда. Сейчас лишь стало бы лучше с рукой, дабы меня не жалели, а кроме того питали зависть к моей судьбе". "10 мая 1945 г. Из письма в Челябинск. "Мамочка, отец и Бетончик! Еще раз поздравляю с Победой над Германией и горячо-горячо целую. 9 мая я, само собой разумеется, не имела возможности усидеть в военного госпиталь, взяла увольнительную, уходила в город и вместе с Лялькой наблюдала победный салют с Москворецкого моста. Слушала данный победный салют и радовалась, и плакала, что все-таки я смогла дожить до этого дня, что многим так и не удалось заметить.

В письмах от 1 мая из части целый перечень ребят, каковые подорвались совсем сравнительно не так давно. Вот за них особенно жалко". "21 мая 1945 г. Написала письмо Льву Николаевичу о отечественной встрече с Алексеем. Так необходимо, не смотря на то, что ему, быть может, будет не легко от этого письма. Отечественную дружбу мне все-таки хочется сохранить — она дорогая. Не только моему характеру, но и Льву Николаевичу обязан Алешка тому, что я смогла дождаться его. Что выдержала натиск всех сумасбродов, нахалов, что так же, как и прежде верю в людей".

Вторая жизнь Татьяна Александровна жива. Ей 79. Одна.

На улицу не выходит. По квартире собственной однокомнатной перемещается с большим трудом, отвоевывая любой сантиметр жилплощади. Отказала нога и, дабы удерживать ее, нужно опираться на палку именно раненой рукой. Она, рука, так и осталась покалеченной, летальной и женщина возвратилась с войны калекой второй группы.

Красота ее при ней так и осталась. По окончании войны сложилось вот как. Алексея, военного журналиста, перевели служить на Дальний Восток, также в газету.

Татьяна Атабек писала Ворошилову, Сталину, просила больше не разлучать их. И Алексей писал — Ворошилову, Сталину. Новая разлука по времени была равна военной. А позже поженились. Два филолога. Алексей стал известным человеком в литературном мире, писатели, самые известные знали его — Алексей Кондратович был важным секретарем, а после этого помощником главреда издания "Новый мир", другими словами помощником Твардовского, его правой рукой.

Большое количество славных писательских имен вернул он из небытия вместе с Твардовским, вместе с ним сопротивлялся режиму, тратя силы и здоровье. Дома он сообщил Тане: — Ты для меня на втором месте, на первом — литература. Рано утром уходил, в полночь возвращался. Она, которую всю войну все офицеры боготворили и готовы были носить на руках, и носили бы всю жизнь, была не готова к такому быту. Дом, хозяйство, хлопоты. Двое детей.

Все на ней. — Основное, вы понимаете, он выпивал… Да, выпивал. Рукопись хорошую примут — обмоют, напечатают — обмоют.

Они прожили совместно немногим больше, чем были в разлуке. Позже он просил ее возвратиться. А выпивать кинул, в то время, когда погиб Твардовский — такое было потрясение. К тому времени она была опять замужем.

Ей было уже за тридцать, в нее влюбился парень двадцати с маленьким лет. Он заботился и за ее детьми, и ходил в магазин, и убирался по дому. Но это была уже вторая жизнь, как у большинства. — У меня было к нему что-то хорошее. Но не любовь.

Разошлись. Возможно, то время на войне, где ее имели возможность убить ежедневно, было лучшим в жизни. Все воинство около поклонялось ей, и было ожидание счастья. Где сейчас однополчане? — Пантелеев погиб и супруга его Катя из отечественного медико-санитарного батальона также погибла. Командир роты разведчиков Алексей Седых, что перед боем объяснился мне в любви, писал, писал мне и внезапно пропал, также, возможно, погиб. — А майор, начальник штаба Сатаров, что поцеловал вас в полусне? — Погиб. Рак. — Если бы не продолжительное ожидание Алексея, были на фронте люди, с которыми вы имели возможность бы поделить судьбу? — Были.

Седых Алексей, начальник разведки, либо Воротников, замкомандира батальона. Он молодец. По окончании войны к его сестре пришла к себе домой подруга. Они лишь взглянули друг на друга и на другой же сутки пошли в загс.

До сих пор радостны. Татьяна Александровна не именует имени человека, что обожал ее больше, чем кто-нибудь, был ей на войне, как щит. Да и у нее к нему было чувство куда большее, чем привязанность. Я разглядываю фотографию в альбоме, вот он — Лев Николаевич Лебедев. Во всем виде — простота, равновесие, доброта. Возможно, они были друг другу предназначены. — Но так как он был женат…

Лев Николаевич поздравлял ее со всеми праздниками — писал из Москвы в Москву. Она не отвечала. Как маленькой девочке он придумывал ей в письмах сказки — настоящие, со подтекстом и смыслом. Отправлял собственные акварельные картинки, все больше — одинокие деревья на ветру. Семь лет назад Лев Николаевич упал на улице и утратил сознание.

Его подобрали. Отвезли в поликлинику. В сознание не пришел. Ему было 82 года. Все же неправда, что Всевышний сирот жалеет, а счастья не дает.

Мне хочется вступиться за Всевышнего — не знаю, как. Дело, по всей видимости, всего лишь в том, что ожидание счастья — посильнее самого счастья. А что вы думаете об этом?

Написать комментарий

// пятница, 21 июня 2002 года

Ожидание счастья

В Великую Отечественную вести войну больше 800 тысяч дам. 91 удостоена звания Героя. Четверо — полные кавалеры ордена Славы. Дама-"кавалер": ненормальность, недостаток времени. "Кавалер" обязана обожать, рожать и воспитывать детей, а не стрелять либо бомбить. В основном они были медиками. О даме на войне написано мало.

Другими словами о подвигах их поведано достаточно, но женский подвиг от мужского по существу ничем не отличается. Обращение о прозе войны, быте, томлении эмоций
скопируйте данный текст к себе в блог:

// пятница, 21 июня 2002 года

Ожидание счастья

В Великую Отечественную вести войну больше 800 тысяч дам. 91 удостоена звания Героя. Четверо — полные кавалеры ордена Славы. Дама-"кавалер": ненормальность, недостаток времени. "Кавалер" обязана обожать, рожать и воспитывать детей, а не стрелять либо бомбить. В основном они были медиками.

О даме на войне написано мало. Другими словами о подвигах их поведано достаточно, но женский подвиг от мужского по существу ничем не отличается. Обращение о прозе войны, быте, томлении эмоций Iiainoe NIE2 ? Новости net.finam.ru